| Версия для печати |
| Мои ученики не умеют читать. |
| 12.06.26 14:53 |
Наука, техника, образование |
|
Поколенческий коллапс в области грамотности измерим, устойчив и, вероятно, будет только ухудшаться.
Через шесть недель после начала семестра я поручил студентам по риторике прочитать 20-страничную статью. Это была та же длина, которую я бы назначил пять лет, и та же, которую я без жалоб прочитал, будучи студентом десять лет назад. Однако ни один учащийся не прошёл материал.
Когда я спросил, почему, студентка честно ответила: «Это было слишком долго, и я всё время теряла представление о том, о чем была статья». Это не был коррекционный класс: это были студенты, прошедшие процедуру поступления и написавшие эссе достаточно хорошо, чтобы попасть сюда. Однако рутинное академическое чтение их победило.
Существует измеримый коллапс поколений в устойчивом чтении и письме, и академическая сфера реагирует на это импровизацией и иногда — истощением, а не структурной перестройкой, которую требует процесс.
В феврале 2024 года Адам Коцко, преподающий в Shimer Great Books School при Северо-Центральном колледже, написал в Slate, что студенты, которые когда-то читали по 30 страниц за одно занятие, теперь, похоже, «напуганы всем, что превышают порог в 10 страниц, и при чтении даже 20 страниц не могут реально понять содержимое». Важно отметить, он добавил, что дело «не в лени со стороны студентов», а в базовых навыках, которые им так и не дали возможности развить.
Расследование The Chronicle of Higher Education, проведённое в 2024 году, выявило одну и ту же закономерность в разных учреждениях, таких как Технологический институт Стивенса и Колледж Уэлсли, где средний балл SAT превышает 1400. Николаус Гутьеррес, доцент Уэлсли, рассказал The Chronicle, что базовый уровень того, что студенты считают разумным объёмом работы, упал настолько заметно, что он соответственно сократил объём чтения; эссе в 750 слов теперь кажутся многим студентам слишком длинными. Доцент кафедры науки и технологий Тереза Макфэйл рассказала, что в институте Стивенса так долго следовала мантре «знакомьтесь со своими студентами там, где они есть», что начала чувствовать себя «директором круизного лайнера, организующим игры в шаффлборд».
Хуже того, национальные данные рассказывают ту же историю более холодным языком. По данным Национальной оценки успеваемости (NAEP) в 2011 году, которая является последним комплексным тестом по письму, только 24% учащихся 12-х классов достигли уровня «Профессиональный» и только 3% — уровня «Продвинутый»; ещё 21% набрал балл ниже базового. Показатели чтения быстро ухудшаются: результаты NAEP 2024 года, опубликованные в сентябре 2025 года, показывают, что оценки по чтению в 12-х классах находятся на самом низком уровне, зарегистрированном с момента начала проведения тестов в 1992 году. 32% 12-классников сейчас набирают баллы по чтению ниже NAEP Basic, а это означает, что на языке самого теста они, скорее всего, «не смогут сделать общие выводы на основе концепций, явно представленных в тексте». И тем не менее, более половины этих выпускников сообщили, что их приняли на четырёхлетнее обучение в колледж. В последнем предложении вся проблема заключена в одной строке: мы принимаем группу студентов, которая не умеет читать в колледже, и притворяемся, что это не так.
Каждое поколение профессоров жаловалось, что их студенты не умеют читать. Сетования обычно преувеличены, но данные уже становятся из анекдотичных реальными. Почему это происходит? Одна из причин, конечно же, — смартфоны.
Я пришёл в преподавание, скептически относясь к аргументам против смартфонов: в 2010-х годах в старшей школе и колледже у меня был телефон в кармане, и я всё равно читал толстые книги. Теперь я думаю, что ошибался, потому что нейробиология догнала меня. В статье 2017 года Адриан Ф. Уорд и его коллеги из Техасского университета в Школе бизнеса МакКомбса в Остине показали, что само присутствие смартфона — даже экраном вниз, выключенным или на столе вне поля зрения — заметно снижает доступную рабочую память и делает работу интеллекта нестабильной в когнитивных тестах, причём наибольший эффект это оказывает на наиболее зависимых от телефона пользователей. В исследовании 2022 года, проведённом Мотоясу Хонмой и его коллегами из японского университета Сёва, использовалась спектроскопия ближнего инфракрасного диапазона для сравнения чтения со смартфона с чтением того же отрывка на бумаге, и было обнаружено, что в первом случае проявляется вызывает гиперактивность в префронтальной коре, подавляется генерация дыхания и происходит общее снижение показателей понимания; авторы утверждали, что торможение при дыхании и префронтальная перегрузка были причинно связаны со снижением понимания.
Поэтому, когда студент говорит мне, что «постоянно терял нить повествования» в статье на 20 страниц, я вынужден признать, что он, возможно, описывает измеримое неврологическое состояние. Нейронные связи, поддерживающие устойчивое внимание, формируются в процессе использования и атрофируются без него. Ваше тело — это система, работающая по принципу «используй или потеряешь», и мозг не является исключением.
Ещё одной причиной снижения способностей учащихся к чтению является растущая зависимость от генеративного искусственного интеллекта. В июне 2025 года Наталья Космина и коллеги из Медиа-лаборатории MIT выпустили препринт под названием «Ваш мозг на ChatGPT». Они разделили 54 участника на три группы, пишущие эссе в стиле SAT: одна использовала ChatGPT, вторая группа применяла поисковую систему, а последняя ничего не использовала. Активность мозга участников контролировали с помощью 32-канальной ЭЭГ. Группа с ChatGPT показала самую низкую нейронную связность из трёх: снижение до 55% по сравнению с группой, использующей только мозг, и «постоянно отставала на нейронном, языковом и поведенческом уровнях». 83% пользователей LLM не смогли процитировать ни строчки из эссе, написанных ими несколькими минутами ранее. Когда на последующем сеансе группу LLM заставили писать без искусственного интеллекта, активность их мозга не вернулась к исходному уровню; исследователи придумали термин «когнитивный долг» для обозначения сохраняющегося дефицита.
Это первое нейрофизиологическое свидетельство того, что раннее использование LLM заметно меняет участие мозга в письменных задачах, и это согласуется с тем, что те из нас, кто сидит в классе, наблюдают за тем, что происходит в реальном времени. Когда я назначаю анализ, я не пытаюсь извлечь безупречный продукт; я пытаюсь подвергнуть разум ученика сопротивлению, чтобы сделать его сильнее. Перекладывание борьбы на чат-бота не «освобождает студентов для работы более высокого порядка». Это лишает их сил вообще выполнять какую-либо существенную познавательную работу.
Есть и последний фактор, который способствует снижению навыков чтения: ученики, пришедшие сегодня в мой класс, стали первыми, кто испытал обучение чтению под влиянием общеобразовательных стандартов Common Core K–12 на протяжении всего обучения в школе. Какими бы ни были первоначальные намерения разработчиков стандартов, реализация во многих округах заменила постоянное чтение практикой извлечения «доказательств» из отдельных коротких отрывков — тот же формат, который используется в стандартизированных тестах, которые всё чаще определяют финансирование школ.
Исследователь образования Натали Векслер, среди других, подробно задокументировала этот поворот: учащиеся, обученные «находить главную идею» в отрывках из двух абзацев, никогда не приобретут усидчивости или базовых знаний, которые требуются для чтения развёрнутых форм. Пандемия подлила масла в огонь, который уже горел. Показатели NAEP для 13-летних детей резко упали в 2022 году и не восстановились. Опрос EdWeek, проведённый в 2023 году, показал, что 24% администраторов средних школ охарактеризовали потери в обучении английскому языку и риторике из-за пандемии как «серьёзные или очень серьёзные».
В июле 2025 года журналистка Мэри Харрингтон заявила в материале The New York Times, что «мышление становится предметом роскоши». Способность осознанно читать и подробно рассуждать фрагментируется по классовым признакам, поскольку ультраобработанные цифровые медиа заменяют текст в повседневной жизни, так же как ультраобработанная еда заменила приготовление пищи. Подробное рассмотрение этой темы в «Первом деле» делает ещё более провокационным довод в пользу того, что мы являемся свидетелями конца самой печатной культуры, а вместе с ней и конца когнитивного субстрата, на котором была построена современная либеральная демократия.
Я вижу это расслоение в классе и на странице каждую неделю. Мои ученики из округов, которые защищали устойчивое чтение благодаря небольшим размерам классов, строгой политике отказа от телефонов и преподавателям, отказывающимся работать только на тестах, приходят с относительно сохранённым вниманием. Ученики из округов, которые поддались влиянию устройств и стандартизированного тестирования, приходят когнитивно запыхавшимися.
Демократия, которая требует грамотного электората, теперь обучает одну часть этого электората безграмотности, одновременно продвигая образ жизни в виде «углублённой работы» как предмет роскоши. Студенты, которые не могут прочитать 20-страничную статью сегодня, — это избиратели, которые не смогут прочитать законопроект, или присяжные, которые не смогут следить за заключительной речью завтра.
Я делаю всё, что могу, в своём классе, чтобы решить эти проблемы. Я разбиваю 20-страничные статьи на две половины и посвящаю первую половину чётким аналитическим задачам. Я требую исследовательского письма перед показом черновиков. Я моделирую (наглядно, на доске), как отслеживать аргументы на разных страницах или отличать утверждение источника от моего собственного анализа. Я делаю структурированное взаимное рецензирование обязательным, потому что формат семинара, который раньше считался само собой разумеющимся, теперь, как только я отступаю назад, превращается в «это хорошо» и «может быть, добавить больше деталей».
Но я хочу чётко обозначить пределы того, что может сделать отдельный преподаватель. Разделение 20-страничной статьи на две части ставит под угрозу целостность аргументации, в которой я прошу студентов принять участие, точно так же, как моделирование ведения заметок в курсе риторики, приносящем зачётные баллы, означает использование времени в колледже для обучения навыкам средней школы. Ни одна из программ, которые я преподаю, не предназначена для обеспечения такого типа когнитивной реабилитации, и попытка сделать вид, что это не так, приводит к «раздуванию аттестатов». Мы не можем продолжать присуждать степени студентам, которые не могут делать то, что должна подтверждать эта степень.
Боюсь, у меня нет ответов. Однако у меня есть несколько вопросов, которые могут указать нам правильное направление. Если высшее образование собирается реагировать на кризис чтения как на структурную проблему, а не на личное бремя, которое несут преподаватели и ассистенты, оно должно перестать избегать следующих вопросов: если большинство поступающих студентов не могут читать на уровне, требуемом учебной программой, принимаем ли мы студентов, которых не можем обслужить, или предлагаем учебную программу, которую не можем обеспечить?
Почему интенсивные общеобразовательные курсы первого года обучения по письму и чтению по-прежнему остаются наиболее наполненным, наименее оплачиваемым и наиболее загруженным уголком университета именно в тот момент, когда их работа стала самой важной, которую выполняет учебное заведение? Какова институциональная реакция на использование ИИ: это заявление в учебной программе или принцип последовательности, который требует от учащихся самостоятельно продемонстрировать когнитивную работу, прежде чем будет разрешено применение ИИ?
Почему в большинстве аудиторий колледжей по умолчанию по-прежнему разрешено использование телефона? В округах K–12 от Флориды до Калифорнии они теперь запрещены от звонка до звонка; высшее образование несколько отстало от государственных школ. Университеты извлекают выгоду из трубопровода, который они не строили, и отказываются его ремонтировать. Что будет означать для университетской системы серьёзные инвестиции в обучение чтению в средних школах, которые её кормят, вместо того, чтобы относиться к исправлению ошибок как к чему-то, что можно потихоньку передать на аутсорсинг преподавателям-первокурсникам по композиции?
Чего я больше не хочу делать, так это притворяться, что это временный период адаптации или что «студенты привыкают». Они не адаптируются самостоятельно. Условия, которые привели к этому коллапсу, всё ещё существуют: телефоны, алгоритмические каналы, отрывки для подготовки к тестам, модели кадрового обеспечения, которые передают интенсивную работу по чтению самым нестабильным преподавателям, а теперь и чат-боты, которые заканчивают предложения за студентов ещё до того, как те начали их обдумывать. Если мы хотим, чтобы граждане были грамотными, нам придётся сознательно восстанавливать условия для грамотности, вопреки всем стимулам, которые в настоящее время направлены в противоположную сторону. Я знаю, что у академических кругов есть желание сделать это. Но у них также есть обязательства.
Автор оригинала: Tyler Jagt
Перевод: maybe_elf
|
| |
|
