Однажды я был в Вашингтоне. Том самом Вашингтоне, который мы десятилетиями обсуждаем в самом тревожном политическом смысле и который глазами путешественника не более, чем город унылого официоза, чиновничьей помпезности, напоминающей что-то старосоветское, но окруженной, впрочем, густыми криминальными кварталами, где, как в древней Марьиной Роще, на всех ножичков хватит.

И я устал в этом скучноватом Вашингтоне, но вы никогда бы не угадали, от чего именно я устал.

Я слишком много говорил. С незнакомыми людьми, разумеется, иначе это было бы проще.

Ты целый день идешь по городу — турист, как же иначе — и заходишь туда-сюда. И почти каждый встретившийся тебе на пути обыватель (а иногда и почти разбойник по виду) о чем-нибудь с тобой поболтает. "Как дела? Ты откуда?" Сначала весело, потом уже тяжко.

Американцы — чемпионы мира в публичной общительности, но более того — в жанре постоянного открытого самовыражения, разговора о себе и от первого лица. Я бросил пить, я заработал, я обрел 35 гендерных идентичностей — что угодно — и я вам сейчас расскажу, как это делается. Даже эмигранты там обучаются этому нехитрому искусству: открываешь местную газету (а тогда еще были газеты), и там реклама: "Я, Марк Рабинович, врач-гинеколог с 30-летним стажем, жду вас, леди!" И фотография — седеющий, но веселый доктор Марик улыбается.

В Европе этот речевой гул выражен чуть слабее, но его тоже достаточно: от постоянных криков со скамеек британского парламента до средиземноморского ресторана, где никогда не включают музыку и где голоса — главный источник шума.

Но когда ты возвращаешься на родину — ты в другом мире.

Россия — современная, по крайней мере, — совершенно иначе относится к самому процессу этого постоянного общения и самопрезентации по каждому поводу.

Представьте себе, что вы все время сообщаете что-нибудь окружающим, не испытывая в том практической нужды и в то же время не имея с ними близких отношений: "Ром, куда пошел?", "Вась, я понял, как надо жить!", "Марина Петровна, вы откуда?"

Что-то подобное еще бывает в плотной женской компании, когда несколько девочек любого возраста делятся всем на свете (от мужиков до диет), но и то если они подружки.

В остальном же активный разговор с незнакомыми и малознакомыми — и уж тем более публичный разговор о себе, да с напором на что-то личное, на назойливое "я", мелькающее каждую секунду, — обозначает такого человека в России как сумасшедшего или жулика.

Здесь излишняя склонность к болтовне создает недоверие вместо близости.

Политики и чиновники у нас закрыты специальным языком канцелярита — они не рекламируют себя, как чипсы, все это осталось в недолгой эпохе роликов с агитацией за блок Ивана Рыбкина. Они скорее утверждают свою коллективную, безличную функцию: свет, газ, детский садик, газон.

Но и в ресторанах у нас господствует электронный тыц-тыц, а вовсе не голоса пьянеющих спорщиков. И с посторонними у нас не принято вступать в диалог — иные пенсионеры бывают, конечно, разговорчивы в автобусе, но кто помоложе — те смотрят на окружающих с осторожной подозрительностью, да и просто спешат, им не до этого. И вместо гинеколога Марика у нас будет "медицинский центр "Гарантия-Люкс", где если мы и видим чье-то улыбчивое лицо на фото, то это наверняка искусственный интеллект нарисовал нам условную даму. И в православной церкви — это, может быть, самое главное — священник намного чаще обращен к алтарю, чем к прихожанам, и каждый приходит туда именно к Богу, а не в этакий воскресный кружок по интересам, что тоже, естественно, бывает, но редко.

И можно пытаться понять, откуда это идет: действительно ли от восточно-христианской традиции, более неотмирной, закрытой. От жизни русского крестьянства, которому, в отличие от горожан, некогда было болтать, хвастаться, спорить — тяжело работали. Или это следствие трагического опыта XX века, когда лишнее слово в присутствии чужих могло обернуться жизненной катастрофой.

В любом случае Россия любит помолчать.

Молчание в нашей культуре — знак важности, ценности происходящего, а заодно и значимости того, кто молчит. Признак доверия.

Выйдут двое вместе куда-нибудь на крыльцо. Может быть, курят. Погода плохая, дождь, холод. Стоят, молчат, посматривают друг на друга.

И что-то между ними происходит — такое таинственное, особое, что никакой разговор не заменит и не объяснит.

Дмитрий Ольшанский