Для Сеула это уже само по себе тревожный сигнал. Пока власти избегают слова "кризис" в его полном смысле, но набор симптомов становится все более характерным: ослабление воны, скачок цен на топливо, сбои в поставках сырья, риск остановки части нефтехимических производств, рост транспортных расходов, проблемы у авиакомпаний и уже вполне реальные меры экономии на государственном уровне.

Президент упомянул о своих чрезвычайных полномочиях

30 марта Ли Чжэ Мён, выступая на заседании кабинета, дал понять, что действовать по старым бюрократическим шаблонам больше нельзя. Он прямо сказал, что в условиях, когда Корея глубоко зависит от внешних рынков и в особенности от ближневосточных энергоносителей, нужны более тщательная проверка обстановки и более точные чрезвычайные меры. По его словам, ограничиваться "обычными процедурами" уже недостаточно, а если потребуется, государство должно использовать весь набор полномочий и возможностей по максимуму.

Как отмечают эксперты, само упоминание статьи 76 конституции РК, позволяющей президенту в тяжелой ситуации принимать финансово-экономические решения, имеющие силу закона, без ожидания созыва парламента, показывает: речь идет не о рядовом ухудшении конъюнктуры, а о подготовке к сценарию, который в Сеуле считают по-настоящему опасным.

Уровень ресурсной угрозы повышен официально

1 апреля правительство Южной Кореи сделало новый шаг и официально повысило уровень тревоги в сфере ресурсной безопасности. С полуночи 2 апреля предупреждение по нефти было переведено со ступени "внимание" на ступень "тревога" - это уже третий уровень из четырех возможных. По газу уровень также повышен - с первой ступени до второй. Формально этот шаг объясняется тем, что ситуация перестала быть просто опасением и уже начала наносить прямой удар по экономике и промышленности.

Власти указывают на конкретные признаки ухудшения. После того как 20 марта в Корею прибыл последний танкер, прошедший через Ормузский пролив до фактической блокировки маршрута, поставки нефти этим каналом более чем на десять дней прекратились. Это означает, что речь идет уже не просто о геополитической тревоге, а о реальном нарушении логистики.

Одновременно, по данным правительства, внутренние запасы нефти сократились более чем на 20 процентов. На этом фоне продолжающиеся удары по ближневосточной добывающей и транспортной инфраструктуре дополнительно усиливают нестабильность мировых цен.

Газовая ситуация пока выглядит чуть менее драматично. После того как Катар объявил форс-мажор, корейская сторона успела оперативно закупить спотовые партии и подключить альтернативные объемы, включая поставки с зарубежных активов, поэтому до конца года, по оценке Сеула, управлять снабжением еще возможно. Но и здесь проблема очевидна: азиатские цены на газ резко выросли, а значит, удар по тарифам на электроэнергию и отопление практически неизбежен.

Сеул предпринимает экстренные меры

Правительство Южной Кореи выстроило одновременно несколько линий обороны, стремясь оградить страну от негативных последствий войны на Ближнем Востоке.

Во-первых, наращивается поиск альтернативных поставок нефти и нефтепродуктов вне маршрутов, связанных с Ормузским проливом. Для этого задействуют зарубежные торговые представительства, посольства, структуры KOTRA, а также собственные зарубежные активы Корейской национальной нефтяной корпорации.

Во-вторых, власти собираются использовать схему свопов стратегических запасов с частными нефтеперерабатывающими компаниями, чтобы не дать рынку задохнуться.

Отдельное направление - жесткий контроль за производными нефтепродуктами и нефтехимическим сырьем. Государство намерено запретить спекулятивное накопление нафты, добиваться перевода части экспортных объемов на внутренний рынок и поддерживать импорт альтернативных партий, компенсируя разницу в закупочной цене через дополнительный бюджет. Одновременно обещано ужесточение надзора за рынком, чтобы население реально почувствовало эффект ограничений по верхним ценам на нефть.

Параллельно Сеул спешно собирает более координированную систему макроэкономического реагирования. Создан новый консультативный совет из министра финансов, министра по бюджету и главы финансового регулятора. На первом же заседании они обсуждали не абстрактные реформы, а именно последствия войны на Ближнем Востоке и необходимость как можно быстрее провести через парламент и запустить дополнительный бюджет объемом 26,2 трлн вон.

Обещаны программы помощи населению

Одним из наиболее тревожных маркеров стало движение курса национальной валюты - воны. Вона во вторник опустилась до 1530,1 за доллар - худшего уровня с марта 2009 года, то есть со времен глобального финансового кризиса. Для южнокорейской экономики, где критически велика доля импорта энергоносителей, сырья и внешних расчетов, это сразу означает рост издержек почти по всей цепочке.

На фоне этого правительство продвигает программу прямой поддержки населения. Речь идет о выплатах до 600 тысяч вон (около 400 долларов) для получателей из нижних 70 процентов по уровню доходов. Программа должна охватить около 35,8 млн человек, а на ее финансирование планируется направить около 4,8 трлн вон. Замысел понятен: поддержать внутренний спрос и хотя бы частично смягчить удар по домохозяйствам и малому бизнесу на фоне роста затрат на энергию и логистику.

В целом же правительство согласовало программу экстренной помощи экономике на 26 трлн вон (около 17,3 млрд долларов). Деньги пойдут на смягчение негативных последствий войны на Ближнем Востоке.

Но и здесь реакция неоднозначная. Сторонники считают, что дополнительные деньги оживят локальную торговлю и рынок услуг, тогда как критики предупреждают: эффект может оказаться краткосрочным, а часть средств уйдет не в малый бизнес, а в те сектора, где мультипликатор для экономики слабее.

Пока правительство уверяет, что инфляционный эффект будет ограниченным, так как дополнительный бюджет не требует выпуска новых гособлигаций. Но в корейском обществе уже вполне заметно настроение: государство спешно тушит очаги, опасаясь, что без этого они начнут сливаться в один большой пожар.

Россия поможет? Или кто-то еще?

Особенно остро кризисная логика проявилась в нефтехимии - одной из базовых отраслей корейской экономики. Именно здесь зависимость от ближневосточного сырья оказалась болезненной. По данным корейских СМИ, LG Chem уже экстренно ввезла в нефтехимический комплекс в Тэсане около 27 тысяч тонн российской нафты. Но в самой отрасли эту поставку описывают без иллюзий: это не решение проблемы, а вынужденная и временная подпорка. При среднем месячном потреблении нафты в Южной Корее на уровне около 4 млн тонн такой объем покрывает только примерно три-четыре дня.

Корейская зависимость от ближневосточной нафты оценивается в 44,7 процента. До конфликта России и Украины доля российской нафты составляла около 20 процентов, но затем она была в значительной степени вытеснена ближневосточным сырьем, из-за чего зависимость от одного региона только усилилась. Теперь эта прежняя "перенастройка" бьет по самой Корее.

При этом у российского направления свои жесткие ограничения. Руководство LG Chem уже признало, что часть объема удалось закупить в пределах допускаемых американскими санкциями рамок, но на дополнительные закупки рассчитывать трудно. Срок действия смягченного американского режима по части российских нефтепродуктов истекает 11 апреля, а Европа, в отличие от США, не намерена ослаблять свою санкционную политику. Для корейских компаний с глобальной сетью это означает не только политический, но и корпоративный риск: если они произведут продукцию на основе российской нафты и попытаются вывести ее на европейский рынок, тамошние регуляторы могут начать отслеживать происхождение сырья и создать проблемы уже всей группе.

Поэтому параллельно Сеул и бизнес лихорадочно ищут сырье в США и Африке. Однако и это спасение с подвохом. Если ближневосточная нафта обычно идет в Корею около 20 дней, то обходные маршруты вокруг Африки увеличивают путь на 7-9 тысяч километров и могут растянуть доставку до 50 дней. То есть сырье, заказанное по высоким военным ценам, может прийти уже после завершения войны - если та вдруг закончится быстрее - и тогда компании останутся с дорогим сырьем на падающем рынке. В итоге может сложиться максимально невыгодный сценарий: купил дорого, ждал долго, получил в момент, когда уже поздно.

Цены и логистика тем временем уже ушли вверх. Стоимость самой нафты поднялась примерно с 600 долларов за тонну до более 1100 долларов. Индекс контейнерных ставок SCFI за месяц вырос на 37 процентов, а тарифы на ближневосточных линиях превысили 3300 долларов, увеличившись более чем в 1,4 раза за месяц.

Нефтехимические предприятия пока пытаются держаться, снижая загрузку мощностей до 50-60 процентов, но в отрасли открыто говорят: при затягивании войны часть заводов придется останавливать. Даже если боевые действия прекратятся очень быстро, на полное восстановление цепочек поставок может уйти до полугода.

Мусорные пакеты - проблема президентского уровня

На этом фоне даже история с возникшим в отдельных районах Южной Кореи дефицитом стандартных мусорных пакетов перестает казаться смешной мелочью. Эти пакеты производятся из пластикового сырья, завязанного на нефтехимии, и опасения по поводу перебоев поставок нафты спровоцировали панические закупки.

Президент Ли был вынужден отдельно комментировать эту тему, заявив, что запасы в целом достаточны и проблема отчасти раздута, а муниципалитеты при нехватке должны координировать действия с соседями. Но сам факт того, что глава государства говорит о мусорных пакетах на заседании кабинета, хорошо показывает градус нервозности.

"Меньше мойтесь и пылесосьте по расписанию"

Вместе с тем власти Южной Кореи переводят режим экономии из разряда рекомендаций в более жесткий формат. С 8 апреля для служебных и личных легковых автомобилей сотрудников государственных учреждений вводится более строгий режим ограничений: вместо уже действовавшей системы "пятидневки" применяется фактически четно-нечетный допуск. В нечетные дни смогут ездить машины с нечетной последней цифрой номера, в четные - с четной. При этом вводится и система "трех предупреждений": первое нарушение - устное замечание, второе - доклад руководству и запрет въезда на парковку, третье - дисциплинарное взыскание.

Для платных общественных парковок, управляемых государственными и муниципальными структурами, сохраняется пятидневная схема допуска по номеру автомобиля. Частный транспорт в целом пока не переводят на принудительные ограничения, но фактически создают систему мягкого давления: формально это "добровольное участие", однако доступ к порядка 30 тысячам платных общественных стоянок будет ограничиваться по номеру машины. К примеру, в понедельник не смогут въехать автомобили с последней цифрой номера 1 и 6, во вторник - с номерами 2 и 7 и т. д.

Власти также рекомендуют государственным учреждениям шире использовать гибкий график, разводить потоки сотрудников по времени, сокращать необязательные командировки и активнее переходить на видеоконференции. Министерству транспорта поручено стимулировать использование общественного транспорта и смягчать для граждан стоимость поездок. В энергетике рассматривается повышение коэффициента использования АЭС и даже продление работы угольных станций, которые ранее собирались выводить из эксплуатации.

Правда, эти меры сразу же подверглись критике. Во-первых, исключений слишком много: электромобили, водородные автомобили, машины инвалидов, беременных, ряда спецслужб, а также те авто, которые руководитель учреждения сочтет необходимыми, вообще не подпадают под ограничения. По оценке министерства, около 25 процентов машин сразу выводятся из-под режима.

Во-вторых, сами власти признают: даже если все меры будут реализованы, эффект в абсолютных цифрах окажется ограниченным на фоне суточного потребления нефти страной на уровне примерно 2,816 млн баррелей.

Даже собственные оценки правительства это показывают. Пятидневный режим для служебных и личных машин сотрудников госучреждений может экономить от 6900 до 35 тысяч баррелей нефти в месяц, более строгий четно-нечетный режим - от 17 тысяч до 87 тысяч баррелей в месяц. Ограничения по общественным парковкам дадут еще порядка 5-27 тысяч баррелей в месяц. На бумаге цифры не нулевые, но на фоне общего потребления страны эффект выглядит очень скромным.

Есть и вопрос справедливости. Электромобили оставлены вне ограничений, хотя в энергобалансе страны уголь дает 28,7 процента генерации, сжиженный природный газ - 27,4 процента, то есть больше половины электричества все еще производится из ископаемого топлива. Атомная энергетика дает 31 процент, возобновляемые источники - 11,4 процента. На этом фоне критики спрашивают: почему бензиновую малолитражку ограничивают, а электромобиль, заряженный от угольной генерации, - нет?

Не меньше насмешек и раздражения вызвали опубликованные ранее рекомендации по "народной экономии энергии": соблюдать оптимальную температуру в помещении, выключать ненужный свет, сокращать время душа, заряжать электромобили и телефоны днем, а стиральные машины и пылесосы использовать в выходные. Проблема в том, что власти не показали, какой именно экономический эффект дают эти советы. Получилось что-то в духе "мы на грани энергетической тревоги, поэтому, пожалуйста, меньше мойтесь и пылесосьте по расписанию". Народ, мягко говоря, не впечатлился.

Авиакомпании переходят в режим выживания

Еще одно направление, которое очень сильно пострадало от нынешних проблем, - авиаперевозки. Здесь удар идет сразу по нескольким направлениям: подорожание авиационного топлива, ослабление воны и рост всех долларовых затрат - от лизинга самолетов до техобслуживания.

С 1 апреля топливные сборы на авиабилеты в Южной Корее выросли почти втрое. У Korean Air на международных рейсах они увеличились с максимум 99 тысяч вон до 303 тысяч вон в одну сторону. У Asiana - с 78,6 тысячи до 251,9 тысячи вон. Для пассажира, летящего в Европу рейсом Asiana, это означает примерно 350 тысяч вон дополнительной нагрузки на билет туда-обратно, а для семьи из трех человек - уже свыше миллиона вон.

Причина проста: средняя цена сингапурского авиационного топлива, на основе которой рассчитываются надбавки, выросла примерно на 60 процентов из-за войны с Ираном. И самое неприятное в том, что майские сборы могут оказаться еще выше. Если дорогая нефть удержится и в первой половине апреля, то сборы с мая могут снова вырасти примерно в полтора раза по сравнению с нынешним уровнем.

Сами авиакомпании уже фактически входят в режим чрезвычайного управления. После Tway и Asiana к нему подключилась и крупнейшая авиакомпания страны - Korean Air.

Начались сокращения рейсов. Ранее пять лоукостеров уже отменили часть направлений, а Asiana объявила о сокращении 14 международных рейсов, в том числе на китайском и камбоджийском направлениях. Представители отрасли признают: даже рост топливных сборов не покрывает весь скачок затрат. У крупных перевозчиков есть возможность частично хеджировать цены, а вот у лоукостеров финансовый запас прочности куда меньше.

Кризис уже у порога...

Все это вместе создает именно ту атмосферу, которую власти пока еще стараются не называть открытым экономическим кризисом, но которая все больше напоминает предкризисную. У страны сохраняются инструменты для маневра: запасы, альтернативные закупки, дополнительный бюджет, административные меры, готовность задействовать АЭС, уголь, транспортное регулирование и прямую поддержку населения. Но одновременно множатся признаки того, что "обычными" способами удерживать ситуацию будет все труднее.

Южная Корея пока не рухнула в пропасть, но уже явно подошла к краю довольно неприятного склона. И если еще недавно разговор шел о рисках, то теперь речь идет уже о реальных перебоях, реальных потерях и реальных ограничениях. Поэтому слова президента о чрезвычайных полномочиях звучат не как политическая фигура речи, а как предупреждение: Сеул готовится к варианту, при котором экономику придется спасать уже не косметическими, а жесткими экстренными мерами.