Новый закон, направленный на консолидацию национального сознания и единство, стал не просто очередной нормативной инициативой Пекина, а политическим сигналом о пересмотре всей логики отношений между центром и национальными регионами.

Новый надзорный механизм

Если раньше китайская система стремилась сочетать контроль, автономные механизмы и ограниченное признание специфики народов Китая, то теперь акцент, очевидно, смещается в сторону унификации, управляемой интеграции и институционального подчинения общегосударственному проекту, основанному на языке и мировоззрении ханьского большинства, всех национальных меньшинств — а их сейчас в Китае законодательно установлено 55.

Именно вокруг этого смещения и строится основной спор в мировых СМИ: речь идёт о необходимой модернизации и укреплении суверенитета или о новой стадии ассимиляционной политики, которая может обеспечить краткосрочную стабильность ценой долгосрочного напряжения?

Правда, учитывая местную щепетильность в освещении национального вопроса, об этом мало что пишут в самом Китае.

Конечно, новый закон не является изолированным актом. Он представляет собой логическое продолжение многолетнего курса. В его центре находится концепция единого китайского народа как политического сообщества, которое должно стоять выше этнических, языковых, религиозных и региональных различий.

Принятие закона можно трактовать как цивилизационный ответ на внешние угрозы и внутреннюю раздробленность.

Ключевое изменение заключается в том, что национальный вопрос окончательно выводится из сферы культурной и социальной политики и переводится в плоскость стратегического государственного управления.

Именно поэтому столь важным выглядит расширение полномочий прежде малоэффективного Государственного комитета по делам национальностей.

В первой статье закона подчеркивается, что орган, ранее ассоциировавшийся в основном с символическим сопровождением политики в отношении меньшинств, превращается в надзорный механизм с правом влиять на решения местных властей.

Теперь это означает принципиальную централизацию: этнополитика перестает быть преимущественно региональной сферой и переходит под прямой контроль центра. Речь идет о сворачивании действительности, в которой автономия существовала как юридическая формула, но наполнялась разным содержанием в зависимости от территории.

Важный момент — закон связывает новую модель идентичности не только с внутренними национальными окраинами, но и с ханьскими Гонконгом и Тайванем, что существенно расширяет рамки обсуждения.

Если государство продвигает идею единого китайского народа как политической общности, то речь идет не только об управлении существующими автономиями, но и о символическом оформлении территориальных притязаний.

Язык как инфраструктура

Языковая политика в Китае будет основой новой модели интеграции.

Путунхуа, стандартный китайский язык ханьского большинства, закрепляется как универсальная норма для административной деятельности, системы образования, медиа и общения населения.

Это имеет очевидную управленческую логику. Для государства с огромной территорией, колоссальными внутренними различиями и масштабной мобильностью населения единое коммуникативное пространство действительно облегчает администрирование, образование, экономические связи и информационный обмен.

В этом смысле язык становится не только средством повседневного общения, но и инфраструктурой государственной целостности.

Но и в языковом вопросе можно проследить некоторую двойственность правительственного подхода.

С одной стороны, закон и смежные правовые акты сохраняют положения о возможности использования и развития языков национальных меньшинств. С другой, сама институциональная среда выстроена так, что путунхуа получает решающее преимущество.

Школа здесь играет центральную роль. Через образовательную систему государство не просто обучает детей стандартному языку, но и формирует единое историческое и культурное сознание. То есть это — важнейший инструмент ранней социализации и политической интеграции.

Для национальных меньшинств это одновременно означает, что следующие поколения будут всё меньше говорить на языке родителей. Впрочем, вряд ли стоит говорить об возможном упадке таких больших языков, как уйгурский, корейский, монгольский и тибетский. Их солидная культурно-историческая база и число носителей выступают гарантом существования.

Примеры других языков показывают, что речь не о гипотетическом риске, а о процессе, который уже давно идет.

Согласно китайской статистике, в стране существует 24 языка с числом носителей менее тысячи человек и 11 языков, которыми владеют менее ста человек: жизнеспособность и будущее этих языков вряд ли зависит от политики партии.

Государственная модернизация ведет к резкому сокращению сферы живого существования языков малых народов. Среди их молодежи переход на китайский язык уже стал повседневной реальностью. Это можно интерпретировать и как успешную интеграцию, и как ускоренную эрозию нематериального наследия.

Приоритет путунхуа закрепляется не только в образовании, но и в медиа, печатной продукции, вещании и сфере общественных услуг.

Для современного китайского государства контроль над информационным пространством давно является базовым элементом политической стабильности.

Экономическое выравнивание

Значительную роль играет перераспределение ресурсов от более развитых восточных провинций к экономически слабым и политически чувствительным регионам, прежде всего — Синьцзяну и Тибету.

Речь идет не о простой социальной поддержке, а о встраивании национальных окраин в общие производственные цепочки, в промышленную модернизацию и цифровую экономику.

Таким образом, социальная стабильность обеспечивается не только силой и идеологией, но и инфраструктурой, занятостью, ростом доходов, транспортной связанностью и созданием новых рынков труда.

Пекин предлагает населению национальных регионов не только дисциплину, но и модернизационный контракт: участие в большом государственном проекте в обмен на социальные лифты и экономические возможности.

При этом развитие неотделимо от политической лояльности и культурной стандартизации, оно перестает быть нейтральным экономическим процессом и становится механизмом трансформации идентичности.

В критических материалах особенно наглядно это проявляется на примере Синьцзяна и Тибета.

В китайских СМИ Синьцзян описывается как пространство, прошедшее путь от очага терроризма и нестабильности к ключевому логистическому узлу инициативы «Один пояс, один путь». Упоминаются высокие темпы роста, развитие производств литиевых батарей и солнечных панелей, превращение Урумчи и Кашгара в символы модернизации.

Тибет представлен как пример инфраструктурного и социального обновления, включая переселение из ветхого жилья, рост доступности услуг и экологическую стабилизацию высокогорных районов. Внутри этой логики жесткий контроль государства выглядит оправданным инструментом вывода регионов из бедности и изоляции.

Однако за демонстративным межнациональным единством могут скрываться отчуждение и взаимное неприятие.

Важен тот факт, что браки между ханьцами и тюркоязычным мусульманским населением Синьцзяна заключаются очень редко. Административно декларируемое единство далеко не всегда совпадает с реальной социальной близостью.

И при стремлении к внешней стабильности внутренние противоречия могут просто переходить в латентную форму.

Протесты в Синьцзяне и Тибете 2010-х годов имели большую религиозную составляющую, поэтому можно с уверенностью предположить, что провозглашенная свобода вероисповедания в рамках закона на практике будет сочетаться с дальнейшим усилением светского и атеистического образования.

Пекин не рассматривает религиозные институты в проблемных национальных регионах как важные духовные структуры. Для центральных властей это — потенциальные центры автономной мобилизации, не полностью контролируемые государством.

Ограничение их влияния может происходить через длительную тактику административного сдерживания, лицензирования, образовательной стандартизации и сокращения пространства для расширения.

Цифровой контроль как этнополитика

Упоминание в законе системы распознавания лиц, видеонаблюдения и объединения данных о трудоустройстве, образовании, налоговой дисциплине и интернет-активности в единый профиль показывает, что этнополитика Китая входит в фазу технологической институционализации непрерывного наблюдения, оценки, поощрения или ограничения.

При ее помощи можно и стимулировать — льготными кредитами, образовательными квотами, приоритетом при поступлении на госслужбу.

Вместе с тем возникает вопрос не только о правах человека, но и о внутренней устойчивости самой модели.

Ведь чем более всеобъемлющим становится контроль, тем сильнее система зависит от точности данных, бюрократической добросовестности и способности центра не путать интеграцию с принуждением.

Азат Рахманов