В сегодняшнем мире происходят глобальные изменения – центр экономической и политической активности смещается из Европы и США на Азию и ряд других регионов. Россия демонстрирует неплохие экономические показатели, вполне оправдывающие ее включение в клуб быстро развивающихся стран.

Этот критерий выбран не случайно. Во-первых, он наиболее объективный – публикации являются самым распространенным и общепринятым продуктом научной работы, именно в них находят отражение и распространяются в мире результаты поисковой деятельности ученых. Кроме того, он позволяет сравнивать гражданские области науки, автоматически исключая исследования военного и специального характера, не публикуемые в открытых источниках.

Во-вторых, он легко считается, особенно в последние годы, когда монополия основного поставщика данных – научного подразделения американской корпорации Thomson - нарушена европейским издательским гигантом Elsevier и его БД Scopus. Заметим, разные системы подсчета индексируют разные научные издания, и поэтому дают подчас разные данные (особенно для КНР), однако по России серьезных расхождений в цифрах и динамике нет.

В-третьих, использованные нами системы отражают не только и не столько общую ПА страны, сколько степень интеграции в международное научное пространство, число статей и цитирований, значимых за ее пределами. То есть, значимых в контексте развития мировой науки. Тем самым, хотя получающаяся картина ПА и не отражает полноты специфически российских научно-публикационных реалий, она хороша для объективных международных сопоставлений. Развитие российских индексов научного цитирования (РИНЦ и проект РФФИ) – несомненно, важное направление, но в деле оценки вклада в развитие мировой науки следует пользоваться инструментами мирового уровня. Единственное исключение – случай исключительно русскоязычных гуманитарных и общественных дисциплин, которые нам придется оставить за скобками.

Мировой поток публикаций растет со скоростью 3% (Thomson) или 7-9% (Scopus) в год, при этом составляющие этого роста за последние 15 лет претерпели значительные изменения. Вперед выдвинулись страны Азии, особенно резкий скачок продемонстрировала КНР. Доля США, соответственно, снизилась за 1991-2003 гг. с 34% до 31% (Thomson), но по числу публикаций Штаты по-прежнему лидируют с огромным отрывом. Вот как выглядит двадцатка лучших за 2006 г. по данным испанской исследовательской группы SciMago, использующей данные Scopus:

* 2005 г. выбран вместо 2006 г для наглядности – за 2006 г. цитирований в БД SciMago не так много.

** H-индекс (индекс Хирша) h отражает число публикаций данной страны, каждая из которых процитирована не менее h раз.

Прежде чем анализировать положение России, отметим: лишь у Китая число цитирований на 1 статью меньше, чем у России. Однако причина этому в КНР иная, нежели в РФ - это не стагнация, а беспрецедентный научный рост. К сожалению, сейчас сравнивать наши научные результаты на одном графике уже невозможно, поэтому мы подобрали России и Китаю более адекватные сопоставления.

Как видим, бурный рост ПА Китая начался в 2003-2004 гг., на его фоне постепенное увеличение потока публикаций тройки стран, традиционно делящих второе место в мире, кажется незначительным.

Теперь посмотрим на показатели России на фоне стран БРИК, заменив Китай материковый на Китай островной:

По альтернативной Scopus базе Essential Science Indicators (Thomson) КНР в период с 1997 по 31 августа 2007 г занимал 6 место в мире, Россия – 9-ое. В 2007 г. Китай (95.5 тыс. материалов) вышел на 4 место в мире по количеству проиндексированных Thomson Scientific публикаций после США, Англии (без Шотландии и Уэльса, 98.5) и Германии (97.5), обогнав Японию (86.2), и займет второе место по итогам 2008 г.

Россия по той же БД за 2007 г. опубликовала лишь 25 тыс. статей. Медленное снижение в абсолютных числах продолжается с 1997 года – первого, по которому доступна статистика.

Второй интересующий нас научный макропараметр фиксирует не столько количество, сколько качество статей. Это уже упомянутые цитирования, по которым можно отследить востребованность отечественных публикаций. Данные Thomson свидетельствуют о неуклонном росте ссылок на российские статьи – с 213,577 за 1997-2001 гг. до 274,312 в 2003-2007 гг. (+28%). Является ли это знаком повышения качества нашей науки? Возможно. Но посмотрим, как за то же время менялось число цитирований тех стран, число публикаций из которых сильно не росло. Так, ссылок на английские работы стало больше на 41%, американские – на 33%, бельгийские – на 68%, украинские – на 54%, испанские – на 88%. Как видим, хвастать нам нечем даже на фоне Украины. За последние 10 лет в мире просто стали больше цитировать – в каждой научной статье упоминается больше ссылок на другие работы, чем это было раньше. Понятный и известный процесс – чем большее развитие получает определенная научная область, тем больше работ приходится изучать и цитировать ее представителям.

Сравнение со странами-соперниками по БРИК еще более печально. В КНР все за те же 1997-2001 2003-2007 гг. число цитирований на 1 работу выросло на 87%, в Бразилии – на 42%, в Индии – на 69%.

Теперь, оценив общую публикационную эффективность российской науки, рассмотрим, какой ценой мы достигаем таких показателей. На графике показаны общие расходы на науку России и четырех стран, по которым доступна статистика ОЭСР:

Из графика видно, что все государства более-менее активно наращивают расходы на науку. В России они выросли за 10 лет более чем в два раза, другие страны демонстрируют похожую динамику. Вместе с тем поток публикаций из России не растет, и этим мы резко отличаемся от остальных.

Действительно, если совместить графики затрат на науку и публикационной активности, может показаться, что в России деньги расходуются поразительно неэффективно и никакого движения вперед нет. Так и есть, но причина не только в плохом управлении системой, причина – в ее размерах. Иначе говоря, ученых у нас слишком много, поэтому выходит, что на каждого приходится совсем чуть-чуть – вот и продуктивность соответствующая:

Как показывают диаграммы, корреляция между затратами и публикационной результативностью весьма высока, но не имеющим заметных научных традиций странам приходится затрачивать больше.

У России случай особый. Сразу отметим, что встречающиеся иногда высказывания, о чудесах продуктивности нашей науки, которая в расчете на рубль выдает результаты выше зарубежных, не соответствуют действительности. Так, «стоимость» 1 публикации, проиндексированной Scopus, за 10 лет выросла более чем в 2 раза и составила в 2005 г. $503 тыс. против, например, $150 тыс. у Польши, в которой также есть перекос в сторону государственной науки. В 2006 году «цена» 1 статьи выросла для нас до $640 тыс.(данные SciMago и ОЭСР).

Может показаться, что затраты на науку в РФ в последние 5-7 лет выросли весьма заметно, причем все это сопровождалось кадровыми сокращениями. Да, численность занятых в секторе сократилась на 20% в 1995-2005 гг., данные за 2006-2007 еще не опубликованы, но есть основания полагать, что в системе РАН было сокращено еще 10-15% сотрудников. Однако сокращения, как и рост зарплат, были неадекватны и привели не к улучшению, а к консервации постсоветского уровня продуктивности. Почему же это произошло?

В настоящее время Правительством РФ реализуется т.н. пилотный проект повышения зарплат, который коснется, правда, лишь работающих в системе РАН ученых-исследователей – к концу 2008 г. они должны получать в среднем по 30 тыс. руб. Вместе с тем именно в нашей стране особенно велико число обслуживающего персонала – около 50% занятых в R&D. Во всем мире доля таких вспомогательных сотрудников не превышает 25-35%, и нам следует стремиться к этим цифрам. Однако решение поднять зарплаты лишь н.с.-ам, оставив без заметной прибавки техников и инженеров, приведет к окончательному вымыванию этой важной и самой дефицитной категории сотрудников, доля которых в общем числе занятых в науке и так сокращается с каждым годом.

Вообще, не стоит полагать, что ПА линейно зависит от оплаты труда ученых. В гораздо большей степени зависимость проявляется от общих внутренних расходов на 1 работающего в секторе, не обязательно исследователя, т.е. от цифры, включающей расходы на оборудование, инфраструктуру и обслуживание.

В нынешней России ситуация, когда поток публикаций никак не отражает рост затрат на науку и пароксизмы кадровой оптимизации, свидетельствует о глубоком застое нынешнего уровня ПА. Он, кажется, стал невосприимчивым к внешним воздействиям. Кризис, в который окунулась наша наука после распада СССР, привел к тому, что в системе остались люди среднего и старшего (сейчас – преимущественно старшего) возраста. Молодые и наиболее инициативные покинули сектор, оставив носителей наиболее традиционных ценностей. Понятно, что если средний возраст кандидатов и докторов наук заметно превышает 50 лет, то роста ПА от них ждать уже не приходится, как не приходится ждать и структурных реформ. При этом сохранение низкого уровня подушевого финансирования сектора (а он останется низким, даже если его повысить еще в 2 раза), приводит к закреплению пенсионного доминирования и закрытию отрасли для амбициозной молодежи.

Статистика показывает, что число научных сотрудников когорты 20-29 лет выросло в 2000-2004 гг. с 45 до 61,8 тыс. человек – казалось бы, о каком дефиците молодежи может идти речь? Однако эта положительная динамика, увы, лучше объясняется не повышением привлекательности науки, а демографией – с начала 1990-х годов молодых людей становилось все больше из-за мощного пика рождаемости позднесоветских времен. Однако после распада Союза рождаемость резко пошла вниз, соответственно, в ближайшие годы резко, почти в 2 раза упадет и приток молодых (об этом свидетельствует аналитический прогноз Института демографии ГУ-ВШЭ).

Говорить о том, что молодежь активней пошла в науку, можно осторожно – да, абсолютные цифры растут, но доля от общей возрастной группы – скорее, нет. В свете наступающего масштабного демографического спада особенно обидно за увязшую в процессе согласований ФЦП по молодым кадрам науки и образования, которая окажется запоздавшей.

Помимо чисто демографических причин дефицит молодых кадров усугубляется общим подъемом экономики, кадровым голодом в тех областях, где зарплата гораздо выше, чем в науке. На этом фоне запланированный пилотный рост «научных» зарплат будет совершенно неадекватным, при этом даже он не распространится за пределы РАН. Денег, выделяемых на инфраструктуру и оборудование, хватит также лишь на заполнение наиболее зияющих брешей в разваливающемся советском наследии. Структурные реформы научного сектора давно откладываются из-за аппаратных и политических сложностей.

В таких условиях можно прогнозировать разве что сохранение существующего потока публикационной активности России и продолжающееся ее отставание не только от мировых научных лидеров, но и от группы новых развивающихся стран. Через 4-5 лет мы покинем двадцатку наиболее публикующих стран, а двадцатку самых цитируемых мы покинули еще в 2006 году (данные Scopus). В ближайшие годы, даже при гипотетическом старте кардинальных институциональных преобразований и значительном увеличении и оптимизации расходов на науку, исправить это положение не удастся, прежде всего, из-за кадровых сложностей.

Автор выражает благодарность за помощь в подготовке статьи В.А. Маркусовой (ВИНИТИ)